Lev (lev_m) wrote,
Lev
lev_m

Categories:

Джейк Тэкри (Jake Thackray) - часть 1

Под катом - лекция Марка Фрейдкина о Джейке Тэкри.

Это лекция из цикла "Весь век мы поем", который Марк уже больше года читает в московском клубе "Квартира 44". Темами других лекций было творчество Брассенса, Жюльетт, Ногавицы - и впереди, наверняка, еще много интересного.

Кто такой Марк Фрейдкин - объяснять, наверное, не надо. А вот об интереснейшем английском авторе - Джейке Тэкри - знают, думаю, не все. Прочтите и послушайте - возможно, вы откроете для себя новое имя.

Марк обещал принять участие в обсуждении и по возможности ответить на вопросы, если появятся (их лучше задавать здесь в комментариях). А я еще надеюсь, что некоторые тексты пробудят творческий зуд у моих друзей-переводчиков - тут есть над чем поработать.

Оптимальной представляется следующая процедура: скачать архив, распаковать и слушать песни, глядя на текст и подстрочник. Впрочем, любой другой способ тоже сгодится. Несколько песен нашлось на youtub-e. Продолжение - часть 2, часть 3.

Марк Фрейдкин

Неанглийский англичанин

Этот симпатичный парень и есть Джейк Тэкри (Jake Thackray), о котором мы сегодня поговорим. В некотором смысле Джейке Тэкри — парадоксальная фигура. Продвинутые англичане считают его лучшим сочинителем песен за всю историю Англии, и тем не менее в нынешнем англоязычном мире он почти забыт. Его альбомы выходят крайне редко и очень ограниченными тиражами, его слушает и знает только очень рафинированная публика. А у нас его, понятное дело, вообще не знает почти никто. К примеру, в русскоязычном интернете на запрос «Джейк Тэкри» нет ни одной ссылки, кроме недавнего объявления о посвященном ему вечере. Попробую хотя бы отчасти заполнить эту зияющую лакуну.

Для начала краткая биография. Джейк Тэкри (урожденный Джон Филипп Тэкри) родился в 1938 году в Лидсе на севере Англии в семье полицейского Эрнеста Тэкри. Место рождения важно. Джейк всегда остро чувствовал себя йоркширцем и северянином, многие его песни в той или иной степени посвящены Йоркширу, и до конца дней он сохранил неистребимый йоркширский акцент, который особенно впечатляет при первом знакомстве с его песнями. Потом как-то принюхиваешься. Причем, что удивительно, он прекрасно и без всякого акцента говорил по-французски, прожив во Франции четыре года, а от йоркширского акцента не избавился даже проработав почти тридцать лет на английском телевидении. Удивительно и то, что этот коренной уроженец Северной Англии внешне был типичным южанином и больше походил на француза или даже итальянца. Впрочем, девичья фамилия его матери Армитаж подразумевает французские корни, но точно об ее происхождении ничего не известно.

С юности Джейк думал о карьере священнослужителя. Всю жизнь, и особенно в последние годы он был убежденным католиком. Он учился сначала в иезуитстком колледже св. Михаила в Лидсе, а потом в иезуитском же закрытом интернате в Долгелоу в северо-западном Уэльсе. Но потом что-то в его настроениях изменилось, и он поступил в Дэрхемский университет на курс английского языка, каковой, невзирая на акцент, успешно закончил. Сразу после выпуска он уехал во Францию и там четыре года преподавал в разных городах английский язык. В 1961-1962 годах его даже занесло в Алжир, где в то время в самом разгаре была гражданская война. К этому же времени относятся и первые публикации его стихов. По непроверенным данным, он вел во Франции чрезвычайно бурную жизнь, профессионально играл в регби и был даже дисквалифицирован за то, что во время матча укусил соперника. Рассказывали также, что там он был в разное время обручен с пятью разными девушками, что при его импозантной внешности совсем не удивительно.

Но главным в его французской жизни было знакомство с творчеством французских шансонье, и в первую очередь — с творчеством Жоржа Брассенса, которое произвело на молодого Джейка без преувеличения неизгладимое впечатление. Он был буквально потрясен и сохранил это восхищение на протяжении всей своей жизни. Со временем он даже переведет на английский несколько песен — в том числе и знаменитую «Гориллу». Хотя, на мой взгляд, эти переводы ему не слишком удались. Но и во многих его оригинальных песнях чувствуется явное влияние Брассенса, а некоторые просто выглядят парафразами или вольными переложениями, что, разумеется, ни в коем случае не отменяет их самостоятельной художественной ценности.

До своего знакомства с творчеством Брассенса Тэкри никаких песен не писал и даже никогда не брал в руки гитару. Но, вернувшись в 26 лет (в 1964 году) в свой родной Лидс и начав там преподавательскую деятельность, он первым делом купил себе гитару и довольно быстро научился очень прилично на ней играть. И конечно, он начал писать песни и даже иногда выступать с ними в небольших клубах и пабах. Этим в Англии 60-х было трудно кого-то удивить — это было время расцвета английской клубной музыки, время взлета «Битлз» и «Роллинг Стоунз» и поголовного увлечения фолком и рок-н-роллом. Сочиняли и пели свои песни почти все, кто имел к этому хоть малейшую склонность. Но то, что делал Джейк, не имело с этим ничего общего. Он — едва ли не единственный во всей английской музыке — писал песни в духе французского шансона, причем тексты его песен по поэтическому мастерству и виртуозности не уступали текстам его учителя. Вдобавок они еще были такими смешными, что публика на концертах просто помирала со смеху. Хохот в зале временами стоял такой, что ему было трудно петь.

Неудивительно, что на него обратило внимание местное отделение BBC, и вскоре он стал регулярно появляться в радиопередачах. А еще через пару лет им заинтересовался известный продюсер Норман Ньюэл, и в 1967 году вышел дебютный альбом Джейка, названный «Распоряжения на случай смерти Джейка Тэкри» по названию одной из центральных песен альбома, наверняка написанной под впечатлением от нескольких поэтических завещаний все того же Брассенса.

А вскоре в жизни Джейка произошло очень важное событие, которое трудно оценить однозначно. Во многом благодаря своей импозантной внешности и глубокому красивому баритону он был приглашен в популярное еженедельное юмористическое телешоу на BBC, посвященное рекламе и защите прав потребителей, где он помимо прочего должен был каждую неделю исполнять новую песню. Он забросил преподавание и с тех пор почти тридцать лет регулярно фигурировал на телеэкране, в основном, во всякого рода попсовых программах для домохозяек. Это довольно тяжелая работа, особенно если принять во внимание его элитарные вкусы и пристрастия. Конечно, она ему претила, но одними только песнями едва ли можно было бы зарабатывать на жизнь. Ему пришлось насочинять на телевидении кучу всяких песенок, о которых, по его собственному признанию, ему до конца жизни было стыдно вспоминать. Но при этом Джейк стал популярной и узнаваемой фигурой. Впрочем, и этой популярности он тоже стыдился. Так, в интервью после аншлагового концерта в Королевском Альберт-холле в 1970 году (надо сказать, единственного во всей его карьере) Джейк сказал «На меня ходят только потому, что я мелькаю на телевидении. Если бы с концертом решил выступить ведущий прогноза погоды, на него бы тоже все приперлись». Он рассматривал свою популярность как своего рода несчастное стечение обстоятельств, о котором хотелось поскорей забыть.

Параллельно с каторжной телевизионной работой Джейк продолжает выступать с песнями и записывать альбомы. Причем песни его становятся все лучше, все изысканней и все сложней. Но на фоне свингующих и хиппующих 60-х он явно выглядит белой вороной. Даже его внешний облик — скромный твидовый свитерок, рубашка с узким воротом и узкий галстук — резко констрастировал с тем, как должен был выглядеть музыкант того времени. В 1968 году на знаменитой студии «Эбби роуд» выходит альбом «Развитие Джейка», причем одновременно с ним в соседней комнате битлз записывали свой знаменитый альбом «Сержант Пеппер». Рассказывают, что Тэкри и Леннон однажды встретились в коридоре студии, и Леннон сказал ему: «Парень, мне нравится твой прикид», а потом начал восторженно цитировать стихи из песен Тэкри. Впрочем, не исключено, что это апокриф.

В 1971 году выходит альбом «Живой концерт» — запись уже упоминавшегося концерта Джейка в Альберт-холле, а в следующем 1972 — альбом «Петушок-забияка». А в 1973 году произошло событие, которой Тэкри считал своим вершинным творческим достижением и вообще главным событием своей жизни. Ему и группе энтузиастов удалось добиться согласия Брассенса выступить на открытии Театра Шермана в Кардиффе. Это, надо сказать, было единственным выступлением Брассенса в Великобритании — он вообще очень редко и неохотно выезжал из Франции. Так вот, на этом концерте в Кардиффе Джейк отработал на разогреве все первое отделение.

Но после этой вершины музыкальная карьера Тэкри явно пошла на спад. В 1975 году он записал сборник «Лучшие песни Джейка Тэкри», а в 1977 году вышел его последний альбом «Она говорит». В том же году вышло его единственное прижизненное собрание стихов и песен в виде книги.

Тэкри еще продолжал активно работать на телевидении, но песен почти не писал и выступал с ними все реже. Он вообще не любил концертов в больших залах и предпочитал выступления в маленьких клубах и даже в пабах. Постепенно его популярность, которая и в лучшие годы не была чрезмерной, стала совершенно сходить на нет. Его песни казались чересчур литературными, трудными для восприятия, музыкально устаревшими. То, что он делал, было невозможно отнести ни к какому жанру. Это был не джаз, не рок, не фолк и даже не французский шансон, хотя к нему Джейк был ближе всего. При том что содержание большинства его песен, а главное, их юмор были типично английскими, восходящими к комическим куплетам викторианской комедии второй половины 19 — начала 20 века: Джером Джерому, Гилберту, отчасти даже Уайльду. В Англии второй половины 20 века такой конгломерат выглядел очень странным и непривычным. В английской культуре того времени не было ничего даже отдаленно похожего — он был один такой. Он и 60-е годы вписывался с трудом, а в 70-х в эпоху «диско» он уже был совершенно никому не нужен, кроме горстки настоящих ценителей.

В конце 70-х Тэкри довольно много гастролировал по Европе, Северной Америке и даже Дальнему Востоку, но это явно не принесло ему удовлетворения. И, разумеется, такое тотальное в творческом плане одиночество не могло не сказываться на его психике. Будучи с молодости веселым, компанейским, чрезвычайно общительным и приятным в общении человеком, он все больше замыкался в себе, впадал в депрессию, терял веру в себя, чему в немалой степени способствовал тяжелый и с годами прогрессирующий алкоголизм, с которым непонятно как уживался с годами тоже прогрессирующий католицизм.

В 80-х он, сжав зубы, еще работает на телевидении, но все больше разочаровывается в публичных выступлениях и в публичной жизни. И наконец в начале 90-х окончательно прекращает песенную и телевизионную карьеру и уезжает в свой дом в городке Монмут на юге Уэльса, который он купил еще в конце 60-х годов и где за последние десять лет своей жизни он повидал мало хорошего. Он разъезжается с женой и своими тремя детьми, живет очень бедно, одиноко, много пьет, скандалит, даже дерется и понемногу опускается. Вот как описывает его старый друг: «В молодости и в зрелые годы Джек был чрезвычайно привлекательным и красивым человеком. Теперь же передо мной был какой-то спившийся люмпен. Его когда-то твердые и мужественные черты лица расплылись в алкогольной отечности, из высокого и стройного человека он превратился в сгорбленного старика. Но хуже всего были глаза, полные невыразимой тоски и отчаянья. Его было практически невозможно узнать».

В свои последние годы Тэкри стал чрезвычайно критично относиться к своему творчеству и поносил свои песни в малоцензурных выражениях. Вдобавок в 2000 году, за два года до смерти, он был официально объявлен несостоятельным банкротом, что тоже не прибавило жизненного оптимизма. Правда, в начале 2002 года группа его старых поклонников организовала так называемый «Проект Джейка Тэкри», чтобы как-то оживить память о нем. Они создали официальный сайт Тэкри и добились разрешения компании EMI, которой принадлежали все права на записи Джейка, выпустить двойной альбом, куда вошли 42 песни Тэкри. Но смехотворный тираж альбома — 200 экземпляров — говорит сам за себя. Этот альбом вышел в ноябре 2002 года, а через месяц старший сын Джейка зашел к нему поздравить в сочельник и обнаружил отца мертвым. Он умер от сердечного приступа.

Как это часто бывает, смерть артиста ненадолго оживила интерес к нему. Было переиздано несколько его альбомов, в том числе вышло почти полное собрание его песен на четырех CD под названием «Jake in a box». Был даже написан мюзикл по мотивам его песен, который несколько лет без особого успеха шел в английских провинциальных театрах. А вскоре память о нем окончательно заглохла. Так бесславно и печально закончился путь одного из лучших авторов-исполнителей в английской песне.

Ну а теперь давайте наконец перейдем к песням. И чтобы поднять настроение после всей этой грустной истории, начнем с одной из самых смешных и непристойных песен Тэкри, которую он в свои поздние годы под влиянием усугубившегося католицизма называл «грязным и никому не нужным хламом», что лишний раз говорит о том, насколько искаженным тогда было его восприятие. Потому что песня эта с поэтической точки зрения так виртуозно написана, что у переводчика просто опускаются руки. Я без ложной скромности считаю себя не последним человеком в этом деле и несколько раз брался за нее. Но перевести ее, сохранив весь версификационный блеск, совершенно нереально. Там рифмуется почти каждое слово. Я хотел бы, чтобы вы сначала послушали оригинал, услышали реакцию зала и, так сказать, прониклись атмосферой живого исполнения. А потом прочитали подстрочник. Песня называется «The lodger» — «Жилец».

01. The lodger (Жилец)

The Lodger

My landlady had three lovely daughters.
They used to come and make my bed each day.
They used to come and clean my living quarters,
But their mother made quite sure they didn't stay.
There was Mary:
she seemed chary;
There was Helen:
she seemed well and
truly sceptical about my qualities;
There was Julie:
she was truly
well-proportioned,
but her caution
Brought exhaustion
on my aching arteries.

But I was wrong: they weren't at all impervious
To the possibilities of high romance -
And I sensed a certain girlish nerviness
In the way they folded my pyjama pants.
And I was right,
for late one night
Sweet little Mary,
like a fairy,
As I lay sleeping,
came a-creeping
to my side.
She was mine:
it was divine -
but we were doomed,
for very soon
Into the room
came sister Helen, and she cried:

"Mary, go to bed!"
Off Mary went.
"Now, young man," Helen said,
"for your punishment,
"We mustn't have a fight,
we mustn't make a row:
"Turn off the light -
it's my turn now!"

Well, after all, I'm young and relatively vigorous,
And though I still protest my innocence,
By temperament I'm strictly un-polygamous,
And if I sinned, I sinned in self-defence.
Nevertheless
I must confess
I wouldn't miss
that sort of bliss
And when it ended
I was rendered
comatose.
When, loud and clear,
very near,
in my ear
a loud voice spoke
And I was awoken
from my post-coital doze.

"Helen, go to bed!"
Helen went away.
"Now, young man," Julie said,
"you will have to pay!
"You've blighted Helen's charms,
filched her purity.
"Open up your arms -
come and filch me!"

I was amazed, and really rather tired;
I thought I'd given all that I could give.
A little kip was all that I desired,
But I'm British, so my upper lip was stiff.
She was chaotic,
idiotic,
quite exotic
and ecstatic,
Acrobatic
and emphatic-
ally fine.
All to no good,
for when I could
open my eyes,
to my surprise
I found her mother looking into mine.

"Julie, go to bed!"
Julie left the scene.
"Now listen, Ma," I said,
"I know the old routine.
"I'll do what you like,
but I shall be vexed
"And I'll bloody well go on strike
if Grandma's next!

Жилец

У моей хозяйки было три славных дочки,
они каждый день убирались в моей квартире
и каждый вечер стелили мне постель,
но их мать не сомневалась, что они не остаются у меня на ночь.
Мери казалась
такой застенчивой.
Хелен казалась
такой благоразумной
и весьма скептично
ко мне настроенной.
Джули была
прекрасно сложена,
хотя ее предусмотрительность
ужасно действовала
мне на нервы

Но это было обманчивым впечатлением:
они вовсе не оставались безразличными
к амурным перспективам,
и в том, как они складывали брюки моей пижамы,
я чувствовал некоторое девическое возбуждение.
И я таки был прав:
однажды ночью, когда я уже спал,
малютка Мери,
словно фея, осторожно
прокралась
ко мне под бочок.
Она была моей,
все шло великолепно.
Но мы были обречены,
потому что в скором времени
в комнату вошла
сестрица Хелен и закричала:

«Мери, марш в кровать!»
Мери вышла вон.
«Итак, молодой человек, — сказала Хелен,
— вас бы следовало наказать.
Но нам не стоит ссориться
и устраивать скандал.
Выключите свет —
теперь моя очередь!»

Что ж, в конце концов я был молод и довольно энергичен
и могу заявить в защиту своей невиновности,
что по натуре я совершенно не полигамен
и, если грешил, то только в целях самообороны.
Тем не менее
я должен признаться,
что не упустил
этой порции наслаждения,
и когда все окончилось
я лежал почти
в беспамятстве.
И тут над самым ухом
я услышал
чрезвычайно громкий
и отчетливый голос,
который прервал
мою посткоитальную дремоту.

«Хелен, марш в кровать!»
Хелен вышла вон.
«Итак, молодой человек, — сказала Джули,
— пришел час расплаты.
Вы покусились на прелести Хелен,
похитили ее целомудрие.
Раскройте же свои объятья
и похитьте мое!»

Я был потрясен, но, честно говоря, я уже малость подустал.
Мне казалось, что я отдал все, что мог.
Мне хотелось только одного — немного вздремнуть,
Но я британец, а они не пасуют перед трудностями.
Она была хаотична,
идиотична,
весьма экзотична,
Экстатична,
акробатична,
но бесконечно
хороша.
Но дело кончилось плохо:
когда я смог
открыть глаза,
я с удивлением увидел,
что на меня смотрит ее мамаша.

«Джули, марш в кровать!»
Джули испарилась.
«Ну что ж, мама, — сказал я,
— я понял, как тут у вас все устроено.
Я сделаю то, что вы хотите,
но я, черт возьми, буду возражать
и объявлю забастовку,
если следующей окажется бабушка!»

Следующая песня называется «Фамильное древо». Джейк вырос в семье полицейского и был, так сказать, интеллигентом в первом поколении. О своих родителях он никогда особо не распространялся и в песнях о них не упоминал вообще. До какой степени персонажи этой песни связаны с его реальными родственниками, сказать трудно, но все-таки едва ли это вымысел в чистом виде. Хотя своей чудаковатостью они чем-то неуловимо напоминают героев лимериков Эдварда Лира.

02. Family Tree (Фамильное древо)

Family Tree

Up my, my family tree
There hangs my curious pedigree,
My long, my lurid ancestry -
The prancing phantoms and ghosts
Of my rude forefathers.
Nevertheless, despite their sins,
Bless my kiths and bless my kins.
There they all perch to see
Up my, up my family tree.

Up my, my family tree,
No blue blood, no nobility;
No trace of aristocracy -
Except for Uncle Sebastian
Who once raped a duchess.
Nevertheless, despite their sins,
Bless my kiths and bless my kins.
There they perch for all to see
Up my, up my family tree.

We've no ancestral halls,
No haughty portraits on our walls;
No family monuments at all -
Unless it's my cousin Sheila's
Stupendous cleavage.
Nevertheless, despite their sins,
Bless my kiths and bless my kins.
There they perch for all to see
Up my, up my family tree.

My great-great-uncle Sam,
A very tranquil sort of man,
Could not afford his wife a pram -
He pushed his babies round the park
In a green wheelbarrow.
Nevertheless, despite their sins,
Bless my kiths and bless my kins.
There they perch for all to see
Up my, up my family tree.

My Uncle Will, my Auntie May
Were very much in love, so they
Got married after some delay -
They dressed their kids up in white
When they both went legal.
Nevertheless, despite their sins,
Bless my kiths and bless my kins.
There they perch for all to see
Up my, up my family tree.

When brother Richard was thirteen
He was a Boy Scout, keen and clean.
He got presented to the Queen -
And then he went and spoiled it all
When he offered her a Woodbine.
Nevertheless, despite their sins,
Bless my kiths and bless my kins.
There they perch for all to see
Up my, up my family tree.

Let this be understood,
That our family name is mud,
Our sheep are black our cheques are dud -
But we survive! We're alive!
So it's up with the Thackrays!
Nevertheless, despite their sins,
Bless my kiths and bless my kins.
There they perch for all to see
Up my, up my, up my, my family tree.

Фамильное древо

На моем фамильном древе
Можно увидеть всю мою причудливую родословную —
Моих многочисленных и пестрых предков,
Кичливые духи и призраки
Моих неотесанных прадедов.
И тем не менее, Господи, несмотря на все ее прегрешения,
Прости и помилуй мою родню.
Вот она вся вывешена напоказ
На ветвях моего фамильного древа.

На моем фамильном древе
Нет никаких следов благородного происхождения или голубой крови,
Ни малейших связей с аристократией,
Если не считать того, что дядя Себастьян,
Однажды сгоряча трахнул какую-то герцогиню.
И тем не менее, Господи, несмотря на все ее прегрешения,
Прости и помилуй мою родню.
Вот она вся вывешена напоказ
На ветвях моего фамильного древа.

У нас нет ни наследственных поместий
С величественными портретами на стенах,
Ни семейных достопримечательностей,
Если не считать гигантского декольте
Моей кузины Шейлы.
И тем не менее, Господи, несмотря на все ее прегрешения,
Прости и помилуй мою родню.
Вот она вся вывешена напоказ
На ветвях моего фамильного древа.

Мой двоюродный дедушка Сэм
Был очень уравновешенным человеком.
Когда ему не хватило денег на детскую коляску,
он катал своих малышей по парку
в зеленой хозяйственной сумке на колесиках.
И тем не менее, Господи, несмотря на все ее прегрешения,
Прости и помилуй мою родню.
Вот они все вывешены напоказ
На ветвях моего фамильного древа.

Мои дядя Уилл и тетя Мей
Так сильно любили друг друга,
Что зарегистрировали брак с некоторым опозданием
и крестили своих детей,
Когда те оба уже стали совершеннолетними.
И тем не менее, Господи, несмотря на все ее прегрешения,
Прости и помилуй мою родню.
Вот она вся вывешена напоказ
На ветвях моего фамильного древа.

В свои тринадцать лет
Мой брат Ричард был ревностным и образцовым бойскаутом.
Он удостоился быть представленным королеве.
Но смазал все впечатление,
Предложив ей докурить свой «бычок».
И тем не менее, Господи, несмотря на все ее прегрешения,
Прости и помилуй мою родню.
Вот она вся вывешена напоказ
На ветвях моего фамильного древа.

Что тут говорить?
Наша семья вышла из грязи,
Все наши овцы — паршивые, все наши чеки — поддельные.
Но мы выжили! Мы живем!
Вот, собственно, и всё о семье Тэкри.
И тем не менее, Господи, несмотря на все ее прегрешения,
Прости и помилуй мою родню.
Вот она вся вывешена напоказ
На ветвях моего фамильного древа.

Следующую песню мы посмотрим в живом исполнении на видео. Скажу сразу, что это опасно для женщин и девушек — Джейк здесь совершенно неотразим. Песня называется «Lah-di-dah». Я перевел это как «паинька», хотя это и не очень точно. Но более адекватного русского выражения я не нашел. Сама по себе песня — это еще один образец типично английского юмора. Ее можно легко представить себе как какой-нибудь монолог из рассказов Джерома Джерома. С тем лишь исключением, что Джейк позволяет себе гораздо более резкие выражения.
Lah-di-dah (1971)

03. Lah-Di-Dah (Паинька)

Lah-Di-Dah

Now we're agreed that we're in love
We'll have to face the lah-di-dah,
The eyewash, all of the fancy pantomime.
(I love you very much.)
I'll try love, I'll bill and coo
With your gruesome Auntie Susan
I'll stay calm, I'll play it cool;
I'll let your tetchy uncles
Get me back up, cross my heart.
And I shan't get shirty when they say I look peculiar.

I'll be nice to your mother,
I'll come all over lah-di-dah,
Although she always gets up me nose.
(I love you very much.)
And so I'll smile and I'll acquiesce
When she invites me to caress
Her scabby cat;
I'll sit still while she knits
And witters, cross my heart,
And I shan't lay a finger on the crabby old batface.

I'll be polite to your daddy,
Frightfully lah-di-dah,
Although he always bores me to my boots.
(I love you very much.)
And so I won't boo and hiss
When he starts to reminisce
I won't drop off, I won't flare up;
The runs he used to score
And how he won the war, cross my heart,
But I'll have to grit me teeth when he goes on about his rupture.

I'll behave at the wedding breakfast
I'll be lah-di-dah
So help me! Hearty toasts and risky jokes!
(I love you very much.)
So help me, I'll force a laugh
For the flicking photographs
So have no fear, I won't turn tail;
I won't run amuck
when the females chuck
Confetti in my ears.
And cross me heart, love, I'll keep off the pale ale.

When we're off on our own
No more lah-di-bloody-dah
I promise, we just won't have the time
We won't have time for such,
Such fancy pantomimes.
(I'll love you far too much.)

Паинька

Мы любим друг друга и помолвлены,
Так что теперь нам надо быть паиньками
и для отвода глаз разыгрывать всю эту дурацкую комедию.
(Я так тебя люблю)
Ну что ж, я попробую. Я буду подлизываться и ворковать
С твоей жуткой теткой Сьюзен.
Я буду спокоен и глазом не моргну,
Когда твои обидчивые дядья
будут доводить меня до ручки,
и, сжав зубы, я не стану беситься, когда они начнут говорить, что я такой необычный.

Я буду вежлив с твоей матерью,
я буду настоящим паинькой,
Хотя она почему-то все время тщательно разглядывает мой нос.
(Я так тебя люблю)
Я с улыбкой соглашусь,
когда она предложит мне погладить
Ее чесоточного кота.
Я буду сидеть и, сжав зубы,
Спокойно слушать ее бесконечную болтовню за вязанием
и даже пальцем не трону эту мерзкую старую зануду.

Я не буду грубить твоему отцу,
как и положено паиньке,
Хотя он достает меня до печенок
(Я так тебя люблю).
Но я, сжав зубы, не стану свистеть, улюлюкать,
А также задремывать или выходить из себя
Когда он ударяется в воспоминания о том,
как побеждал в гонках и выигрывал войну.
Но я с трудом смогу сдержаться,
когда он начет рассказывать про свою грыжу.

И на свадебном застолье
я тоже буду вести себя как паинька.
О господи! Эти задушевные тосты и сомнительные шутки!
(Я так тебя люблю).
Я буду выдавливать из себя улыбки
перед нацеленными фотоаппаратами.
Не бойся, я не смоюсь
и не полезу на стенку,
Когда всякое бабье
будет мне вешать лапшу на уши
И, любовь моя, я, сжав зубы, воздержусь от светлого пива.

Но когда мы наконец останемся одни,
я уже не буду этим долбаным паинькой.
Обещаю тебе, у нас не будет времени
на всю эту дурацкую комедию,
Ведь я так тебя люблю.

Следующая песня для Джейка в общем нехарактерна. Это едва ли не единственная вещь такого рода во всем его творчестве. По-моему, это вообще у него единственная вещь, написанная от первого лица, от себя лично. То есть песен от первого лица у него много, но это, как правило, не он сам, а всякого рода протагонисты и вымышленные персонажи. А здесь он говорит от себя открытым текстом. Это в чистом виде сентиментальная и даже местами трагическая любовная лирика, густо замешанная на алкогольной тематике. Достаточно сказать, что в ней употребляется шесть разных синонимов к выражению «напиться пьяным». Это, безусловно, не шедевр с поэтической точки зрения, но красивая мелодия и аранжировка во многом спасают дело. Надо сказать, что Джейк исполнял эту песню и по-французски, и мне как завзятому франкофилу французский вариант нравится даже больше.

04. The Black Swan («Черный лебедь»)

The Black Swan

Down at the Black Swan
We'll go sing our love song
We'll sit, we'll booze
We've got nothing to lose
We've lost it all, lost it all

Down at the Black Swan
We'll drink hard, we'll drink strong
Drink deep, drink long,
Drink our heads off, drink on
Now that she's gone, now she's gone.

Give us another pint, one more pint
Landlord of your very, very, best bitter beer
We'll be here all night

We're on a bender we're tanking up
We don't care
We don't go home tonight
There's nobody there.

Now she's gone
Now she's gone
Now she's gone

Go to bed early, girl
Go with a book
Go alone, go easy
Your life is your own
Don't lose it all, lose it all

Think on me kindly
But don't come and find me
I'm lost, I've lost, heart
And eyes are both crossed
Now that she's gone, now she's gone

Give us another pint, one more pint
Landlord, of your very very best bitter beer
We'll be here all night

We've had a skinful, we've supped some stuff
We don't care
We don't go home tonight
There's nobody there

Now she's gone
Now she's gone
Now she's gone

«Черный лебедь»

В «Черном лебеде»
мы споем нашу любовную песню.
Мы будем сидеть и пьянствовать,
Нам больше нечего терять —
Мы все уже потеряли.

В «Черном лебеде»
мы будем пить беспробудно и долго,
Пока не упьемся в стельку,
Ведь она ушла, она ушла.
 

Дай нам, хозяин, еще одну пинту
Своего самого лучшего и самого горького пива,
Мы здесь просидим всю ночь.

Мы сегодня в загуле,
мы загрузились под завязку,
Но нам все равно.
Мы не пойдем домой —
Там никого нет.

Она ушла, она ушла, она ушла
 

Ложись спать пораньше, девочка,
Ложись спокойно с книгой, одна.
Твоя жизнь принадлежит тебе,
Не растеряй ее.

Вспоминая меня добром,
Но не пытайся найти меня.
Я пропал, я все потерял,
И душа, и взгляд померкли,
Когда она ушла, она ушла.
 

Дай нам, хозяин, еще одну пинту
Своего самого лучшего и самого горького пива,
Мы здесь просидим всю ночь.
 

Мы приняли на грудь и набрались по-полной
Но нам все равно.
Мы не пойдем домой —
Там никого нет.
 

Она ушла, она ушла, она ушла

Еще одно живое исполнение и еще одна типично английская песня из разряда историй про английских чудаков. Причем, как это часто бывает у англичан, чудаками выглядят оба — и тот, о ком рассказывается, и тот, кто это рассказывает. Впрочем, герой песни не обязательно англичанин — я, например, вижу в нем немало своих черт и особенностей. Я думаю, что многие из моих друзей могли бы описать меня подобным образом. В небольшом вступлении Джейк говорит, что вообще-то он в основном пишет про женщин, но эта песня в качеств исключения — про мужчину.

05. Leopold Alcox (Леопольд Олкокс)

Leopold Alcox

Leopold Alcox, my distant relation,
Came to my flat for a brief visitation.
He's been here since February, damn and blast him!
My nerves and my furniture may not outlast him.

Leopold Alcox is accident prone,
He's lost my bath-plug, he's ruptured my telephone.
My antirrhinums, my motorbike, my sofa:
There isn't anything he can't trip over.

As he roams through my rooms, all my pussycats scatter,
My statuettes tremble, then plummet, then shatter.
My table-lamps tumble with grim regularity.
My cut glass has crumbled - and so has my charity.

Leopold Alcox, an uncanny creature,
He can't take tea without some misadventure:
He looks up from his tea cup with a smirk on his features
And a slice of my porcelain between his dentures.

He's upset my goldfish, he's jinxed my wisteria,
My budgie's gone broody, my tortoise has hysteria.
He cleans my teapots, my saucepans, with Brasso
And leaves chocolate fingerprints on my Picasso.

Leopold Alcox, never known to fail,
Working his way through my frail Chippendales.
One blow from his thighs, which are fearsomely strong,
Would easily fracture the wing of a swan.

I brought home my bird for some Turkish moussaka.
Up looms old Leopold; I know when I'm knackered.
He spills the vino, the great eager beaver,
Drenching her jump-suit and my joie de vivre.

Leopold Alcox. stirring my spleen;
You are the grit in my life's Vaseline.
A pox on you Alcox! You've been here since Feb'ry.
Go home and leave me alone with my debris.

So Leopold Alcox, my distant relation,
Has gone away home after his visitation.
I glimpsed him waving bye-bye this last minute -
Waving his hand with my door knob still in it.

Леопольд Олкокс

Леопольд Олкокс, мой дальний родственник,
Приехал ко мне ненадолго погостить
И торчит с самого февраля, чтоб ему ни дна, ни покрышки.
Мои нервы и моя мебель могут этого не выдержать.

С ним вечно случаются всякие неприятности:
Он потерял затычку от ванны, испортил телефон,
Разбил горшок со львиным зевом, сломал мотоцикл и диван.
Что ему в руки ни попадется — все вдребезги.

Когда он вламывается в комнату, все кошки бросаются врассыпную,
Статуэтки дрожат, падают и разбиваются,
Настольные лампы опрокидываются с удручающей регулярностью,
Хрусталь лежит в осколках, а с ним и мое терпение.

Леопольд Олкокс — поразительное создание,
Он даже чаю не может выпить без приключений.
Он, ухмыляясь, смотрит на вас поверх своей чашки
С кусочком моего фарфора в зубах.

Мои аквариумные рыбки не находят себе места, моя глициния в страхе трепещет.
Мой попугайчик впадает в тоску, а черепашка — в истерику.
Он моет посуду средством для полировки мебели
И оставляет шоколадные пятна на моем Пикассо.

Леопольд Олкокс никогда не упустит случая
Потоптаться вокруг моего ветхого антиквариата
Один легкий толчок его устрашающе могучих ляжек —
И все завитушки рассыпаются на куски.

Я привел к себе свою птичку, чтобы угостить турецкой мусакой.
Но я жестоко обломался, когда нарисовался старина Леопольд.
Он, эдакий медведь, разлил вино
И промочил насквозь ее блузку, испортив нам все удовольствие.

Леопольд Олкокс, моему терпению пришел конец!
С тобой жить, как наждаком подтираться!
Ты, чума тебя возьми, торчишь здесь с самого февраля!
Убирайся домой и оставь меня на моих руинах!

Леопольд Олкокс, мой дальний родственник,
Наконец отправился домой.
И в последний момент я мельком увидел, как он помахал мне на прощание
рукой, все еще сжимавшей мою дверную ручку.

Продолжение - часть 2, часть 3.
Tags: Джейк Тэкри, песни
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 62 comments